Неисправимая Маргарита на короткое время стала любовницей весельчака и дуэлянта по имени Сен-Люк. Но как только в Реймсе, на коронации Генриха III, она заметила могучего и обворожительного Луи де Клермона Бюсси д'Амбуаза, она опять влюбилась до самозабвения. Он также увлекся этой молодой, но уже легендарной женщиной и старательно слагал в ее честь трогательные стихи: Мои глаза не видят, если устремлены не на вас, Мое сердце не бьется, если ваша красота Его не согревает. Я не хочу ничего другого, кроме вас, Моя жизнь — как темная ночь, Если в ней нет света вашей любви. Этого высокомерного бретера, по любому поводу выхватывавшего шпагу, причисляли к знаменитым «миньонам» Генриха III, тем самым, коих Маргарита называла поклонниками «грязного блуда», ибо сама она вполне вписывалась в рамки морали: в те времена любвеобильность не считалась развратом и даже не воспринималась как порок.

А кровосмесительство было грехом молодости... Итальянские дипломаты при дворе прозвали миньонов, которые, как и фаворитки, посыпали свои волосы голубой, фиолетовой или розовой пудрой, особым словечком: favoritii. Были ли они на самом деле возлюбленными короля или герцога — ведь за Алансоном их ходило по пятам ничуть не меньше, чем за королем? До какой черты доходила их противоестественная любовь? И к кому же в действительности, Франсуа или Генриху, относятся строки Филиппа Депорта: Уж не женщина ль он, сей кудрявый миньон? Для него вы — «сердечко», для вас «душечка» — он.

Где кончается реальность и начинается легенда? Кем считать хронистов того времени — историками или памфлетистами? Нельзя упустить из виду и столь немаловажное обстоятельство, что обвинения против Генриха III и его миньонов, использовавшиеся в политических целях, почти целиком исходили от сторонников Гиза или «лигистов». Однако бесспорно одно: эти надушенные, напомаженные господа отлично владели шпагой и не дрогнув пускали в ход кинжал.

Многие из этих модных молодых людей, которые никогда не надевали дважды одну и ту же рубашку, «считая, что выстиранное белье им уже не по размеру», были отъявленные драчуны, бравировавшие презрением к чужой — да и к собственной — жизни, когда от них требовалось встать стеной за своего короля или князя. Но вернемся к забияке Бюсси, который зажег в сердце Маргариты новый пожар. Для нее «его храбрость была беспредельна». Вот чем питалась эта великая страсть! Не стеснялся в признаниях и Бюсси: Нет ни неба, ни ночи, ни дня Без ваших глаз голубого огня. Небо, солнце — вы все для меня...

Между Бюсси, новым увлечением Маргариты, и дю Гастом, не переставшим шпионить за ней, возникла взаимная ненависть. Последний подослал пять наемных убийц, чтобы устранить любовника Марго. Раненный в ходе этого боя в руку, Бюсси тем не менее отбился от нападающих, и снова в честь возлюбленной полились стихи: Как бы ни желал я отомстить, Ранить, обесчестить иль убить, Принести вам кровь моих врагов, — Знаю я, что никакая месть Не воздаст вам должное за честь, Страх всегда преследует любовь. В конце концов неукротимый дух, неистощимая и бесстрашная бравада Бюсси надоели королю, а его неуемное честолюбие вызвало даже ревность. — Уж это чересчур!