Террор, обрушившийся на Париж и кровавым пятном расползшийся по всей Франции, менее всего на свете опечалил королеву-мать. Барон Ронийский, Максимилиан Сюлли, донес до нас такой факт: уже на третий день после драмы Екатерина Медичи и ее фрейлины доставили себе «сладострастное удовольствие соцерцать известные мужские органы у голых трупов». Вот уж что-что, а угрызения совести флорентинку не мучили! Да и с какой стати? Разве не сама она и спровоцировала эти чудовищные зверства?

К тому же сама и поздравила себя с достигнутым результатом, одобрив и расписав в письме Филиппу II Испанскому, который громче всех католических монархов приветствовал истребление протестантов во Франции, «энергичный способ, использованный для избавления от мятежных подданных... ». 3 октября этот дьявол в облике королевы принудил своего зятя отправить папе Григорию XIII — не исключено, что она и диктовала письмо — нижайшее прошение «даровать ему отпущение грехов и принять его в веру, в которой он был крещен». Так смиренно простерся король Наваррский перед тем самым святым понтификом, который с радостью, как волю провидения, воспринял новость о Варфоломеевской ночи... Он явно не «плакал от отчаяния» при этом известии, что подтверждает даже благочестивый «Словарь пап».

В самом деле, того побоища ему было мало 20 ноября святой отец попросил своего посла-кардинала, монсеньора Орсини, настоять на полном истреблении всех французских гугенотов. Но этому воспротивилась даже королева Екатерина, не меньше папы поднаторевшая в двойной игре. Она ответила ему так: — Отныне я не позволю, чтобы папа вмешивался в дела Франции. Королева-мать предложила теперь Маргарите аннулировать ее брак. Нов ответ королева Наваррская гордо вскинула голову и отказалась: — Это была ваша воля, и я должна остаться с ним! Да, она плакала накануне этого брака по расчету, который ей навязала мать, и ее теперешнее благородное поведение больше походило на месть родне, чем на откровение любви.

Однажды она уже отпраздновала свой маленький реванш — это когда Екатерина спросила у дочери, счастлива ли она со своим мужем в постели. Подняв очи к небу с выражением притворной невинности, Марго не без иронии ответила: — Да я еще ничего не знаю о том, что вы имеете в виду. И, говорят, еще добавила: — Я могла бы ответить, как та римлянка, на которую разгневался ее муж за то, что она его не предупредила о плохом запахе изо рта. Она ему ответила, что считала всех мужчин похожими, так как доныне ни с кем, кроме него, не была близка. Если эти слова дошли до слуха ее экс-любовника, герцога де Гиза, то можно представить себе, как он хохотал... Как бы там ни было, когда Генрих Наваррский стал ее супругом, Маргарита уже, разумеется, не была простодушной девицей.

Что он и сам подтвердил со свойственной ему вольностью в разговоре: — Она прекрасно дебютировала еще до нашей женитьбы, так что все могут оставаться в полной уверенности, что от меня по требовалось не так уж много усилий — только надеть на палец обручальное кольцо.