Екатерина тоже обмакнула перо в свои едкие чернила, чтобы объяснить зятю причины изгнания из Лувра «этой красивой сучки». А уж затем королева-мать дала себе волю высказать все, что давно накипело у нее в душе: «Вы не первый молодой муж, который не удержался от соблазнов в подобных делах; но в моих глазах вы первый и единственный, кто, коль скоро это случилось, осмеливается говорить со своей женой подобным языком. Я имела честь быть женой короля, моего сеньора и суверена, и если случалось ему бывать особенно сильно опечаленным, так это когда он узнавал, что мне все известно...» И Екатерина напомнила, какой позиции она придерживалась перед любовницами Генриха II, когда тем предстояло разрешиться плодом внебрачной любви: «Нельзя же из-за них поносить благородных женщин и оскорблять их дом на потеху публичным девкам». Королева-мать притворилась, будто вообще не верит, что Генрих Наваррский может подобным образом вести себя: «Вы человек слишком благородного происхождения, чтобы быть в неведении, как должны вы жить с дочерью вашего короля, которая, помимо всего прочего, почитает и любит вас, в чем и состоит истинное предназначение всякой благородной женщины». Генрих мог бы легко возразить, что Маргарита «почитала» его весьма странным образом, пуская в свою постель Шамваллона и столько еще других любовников... В это время новый инцидент обострил отношения в Лувре: Генрих III потребовал у сестры, чтобы она отдалила от себя мадам де Дюрас и мадемуазель де Бе-тюн «как особ крайне распутного поведения».

Впоследствии Генрих Наваррский с иронией напишет Екатерине, что он ничего не знал о скандальном поведении мадам де Дюрас и мадемуазель де Бетюн, «а между тем, учитывая, что Маргарита имеет честь быть такой, какая есть, я рискнул бы несколько огорчить ваше доброе сердце, если бы издали озаботился ее поведением больше, чем Ваши Величества, будучи с ней рядом». Это насмешливое письмо еще не дошло до Парижа, когда Генрих III пуще прежнего принялся настаивать на приезде короля Наваррского — на что тот с тем же постоянством отвечал, что сейчас об этом не может быть и речи. Со своей стороны Марго попробовала приманить мужа, написав ему о балах и новых играх при дворе, «которые устраиваются два раза в неделю... Если вы человек чести, то вы оставите свои деревенские привязанности и явитесь сюда, чтобы жить среди людей». Намерение вернуть мужа ко двору не мешало ей нежно ворковать со своим Шамваллоном...

который, чтобы незамеченным попасть в ее дом на улице Кюльтюр-Сент-Катрин, однажды велел доставить себя туда в деревянном сундуке — и был внесен прямо в ее комнату, освещенную горящим факелом. Она ждала его, уже раздетая, лежа на простынях из черной тафты. «Сколько приятных наслаждений вы доставляете мне... » — с восторгом напишет ему Маргарита чуть позже. Само собой, содержание деревянного сундука, факелы и простыни из черной тафты сделались сюжетом пересудов всего двора. Посол Тосканы в своем докладе, отправленном во Флоренцию, прямо так и выразился: «неслыханный бордель».

Странная идея захватила Маргариту: устроить брак своего поклонника, «чтобы удобней было чаще видеть единственное солнце моей души». Будущая мадам Шамваллон послужила бы ширмой для их отношений... и двор перестал бы следить за каждым шагом холостяка. Двое любовников смогут укрепить свою нежную интимную связь. По крайней мере, так это им представлялось... Сначала королева предложила ему вдову, «женщину красивую и достойную», а когда он отказался, выбрала новую кандидатку, «еще красивей, еще добрей».

Но Шамваллон предпочел сам выбрать себе супругу, и 20 августа 1562 года он женился на Екатерине де ла Марк, дочери герцога де Буйона, правившего в княжестве Седан. Такая прекрасная партия не могла быть выбрана только с целью маскировки. «Значит, нет справедливости на небе, нет верности на земле, — с возмущением написала Маргарита своему любовнику. — Гордитесь, что предали мою слишком горячую любовь!